Премавати деви даси - Дорогой читатель, пожалуйста, прими мои наилучшие и добрые пожелания


^ Премавати деви даси

М о с к в а


У меня был друг, известный санскритолог Всеволод Сименцов, он перевел «Бхагавад-гиту» с комментариями Рамануджаачарии. Мы с ним познакомились в студенческие годы, когда он однажды подсел ко мне во время какой-то лекции о мистике, и мы разговорились.


Я тогда только поступила учиться, а он уже заканчивал институт. И когда мы стали встречаться, он мне много рассказывал о вегетарианстве, «Бхагавад-гите», он не был просто ученым, он был верующим человеком, я думаю, что он был вайшнавом. Интересно то, что Сева Сименцов рассказал мне о «Гите» в 1965 году, когда Шрила Прабхупада из Индии на грузовом судне Джаладутта отправился через Атлантику проповедовать сознание Кришны в Америку.

Итак, я была востоковедом, интересовалась Востоком, Индией и «Бхагавад -гитой». Эта книга меня интересовала в любых изданиях. Я читала ее в библиотеках, искала и покупала разные ее издания в магазинах. Дело было не в профессии, ведь не все востоковеды интересуются этой священной книгой. В основном все мы были неверующими, но у нас были наклонности к мистике, которая тогда была запрещена, поэтому все ей интересовались (это было модно). Первый известный йог Зубков тоже был преподавателем в моем институте Азии и Африки. Это была вторая в России волна «моды на Восток». Первая была еще при царе. Уже появились книги Вивекананды, Рамакришны и прочие допотопные варианты йоги, потому что на самом деле настоящую йогу тогда еще никто не знал.

Однажды я услыхала о первой книжной выставке в Москве. Я тогда писала стихи и прошла туда по входу для элиты. Там я долго ходила, видела изобилие книг, но почему-то все это мне казалось не интересным, хотя я была заядлой книжницей. У нашего поколения интерес к разного рода книгам, философским или религиозным, был чисто умозрительным. «Бхагавад-гиту» мы воспринимали как философскую книгу, хотя понимали, что речь в ней идет о Боге. Но мы интересовались просто познанием истины. Было интересно узнать о Личности Бога, при этом в книге все было аргументировано, чувствовалось, что это настоящее знание, наука, серьезный труд. Но я не погрузилась в эту науку, пока не встретила духовного учителя и не ощутила его личного влияния, до этого я не могла по-настоящему понять стихи «Гиты». Я думаю, что личность имеет огромное значение, как в жизни человека, так и в истории всего общества. Для меня понятие демократии не очень приемлемо, я считаю, что у руководства не может стоять безличное общество, должна быть личность и личность может быть демократичной. Только личность может нас привести к совершенству.

Итак, я ходила по этой выставке без особого интереса, пока не увидела стенд с духовной литературой. Около него стояли два санньяси: один из Франции, другой – из Индии. Это был, известный теперь всем Гуру, Гопал Кришна Госвами. Я увидела названия книг «Шримад Бхагаватам», «Йога», «Бхагавад-гита» и подумала, что это мое. Сразу захотелось их купить, но книги не продавали. Я начала просить. Там был Ананта Шанти, а моя подруга поэтесса, с которой я пришла туда, знала его и познакомила нас. Мы обменялись номерами телефонов и начали с ним общаться. Я помню, как он пригласил меня к себе на празднование дня Восьмого марта, у него были гости и он кормил всех черной гречневой кашей с тмином (прекрасной, вкусной кашей). Я его спросила:

– Каша невероятная, вкус гречки особый. Что это такое!?

Он ответил, что это прасад. Очень тактично и тонко стал мне проповедовать, давая возможность понять все самой, даже часто уклоняясь от прямых ответов.

Помню, как однажды я подошла к нему и сказала:

– Помнится, вы говорили мне о какой-то мантре, но до сих пор вы так и не сказали ничего об этом, что это за мантра?

Он мне ответил:

– Вы знаете, я чувствую, что вам нужно еще раз прийти сюда и вот тогда я вам расскажу, что такое мантра.

Но и второй раз он ничего не сказал о мантре. Так мой интерес усиливался, и я стала общаться с другими преданными.

Сурья дас и Кришна деви сказали мне, что я наверняка стану преданной, но я ответила им, что я человек свободный и не смогу никогда соблюдать их принципы. Я по сути человек, действительно, свободный и могу сказать, что в сознании Кришны я только по одной причине: потому что мне очень и очень нравится петь Харе Кришна.

Я понимаю, что в нашем движении сейчас люди могут быть очень разные, поэтому чувствуют они себя тоже по-разному, у них могут быть разные мотивации, кому-то может быть и нужны какие-то шоры на глаза, правила и рамки. Но, в конце концов, мы знаем, что все мы вышли из одного источника и к нему же и вернемся.

В сознании Кришны объединились совершенно разные люди, с разной культурой, разным прошлым, с разными семейными традициями. Я еще нигде не видела такой организации, которая могла бы объединить такое количество совершенно разных людей. Это духовная организация, а духовность находится за пределами просто культурных, семейных или религиозных традиций. Мы здесь все перемешаны. Но мы чувствуем свободу, поэтому не мешаем друг другу. Это то, что искали хиппи. Мой муж был главой хиппи в России. Нам нравилось быть свободными, разумными, ищущими. Многие люди тогда приходили и уходили, контингент постоянно менялся. Но я думаю, что Кришна остался у многих в сердце. Многие люди искренне ищут Бога, но они еще не могут понять, что Бог у них в сердце, или они не могут понять, что такое смирение, духовные качества..

Я, например, не могу понять, почему в нашем обществе иногда происходят неправильные вещи, но меня держит здесь сладкий вкус воспевания Святого Имени. Иногда я думаю, как сделать все это понятным, как сделать понятной для людей духовную жизнь и прихожу к тому, что когда человек ощутит на себе каждой клеточкой своего тела, что он душа, когда он переживет это на себе, только тогда он реализует понимание духовной жизни. Шрила Прабхупада хотел, чтобы мы развивали это движение для того, чтобы непонятное становилось понятным. Я думаю, что самое главное – это качественное повторение мантры. Еще можно практиковать йогу, упражнения на расслабление, чтобы успокоить ум.

В 1979 году у Якова Маршака (сына известного Самуила Яковлевича Маршака) в его большой квартире проходила вторая инициация и даже огненная церемония. На инициацию приехали преданные из Риги, все получили духовные имена. Махамантра, Лакшми, Махешвара, Рамабхакта, я и Дхира Лалита, которая была хорошо знакома с известным музыкантом Сахаровым из группы Стаса Намина. Стас Намин тогда тоже повторял Харе Кришна. Я помню, как все мы всегда чувствовали счастье, радость, раскрепощенность, мы всегда смеялись.

В третий раз, когда приехал духовный учитель, мы встретились на квартире, он учил нас петь киртан, а мы совсем не могли подпевать, первые преданные не могли петь. Он посмотрел на нас с состраданием и сказал, что все это постепенно придет, очень скоро вы будете и петь и танцевать, вы не сможете сидеть. Мы слушали его и не могли поверить, что сможем запомнить все эти песни, но действительно, все пришло, и мы смогли все это понять.


^ Бхакти Вигьяна Госвами

М о с к в а


На моем пути к Кришне я выделил бы несколько вех.

Первый период – это глубокая неудовлетворенность, которая началась у меня лет в 14-15, когда большая часть людей испытывает потребность в понимании, ради чего они живут, что им нужно в этом мире, и что они должны сделать, чтобы достичь этого.


У меня этот период был очень долгий и болезненный, потому что, несмотря на внешнее благополучие атмосферы, в которой мы жили, ответов на свои вопросы я не находил.

Моя внешняя жизнь была запрограммирована рождением в определенной семье. Я был очень привязан к моему дедушке, и, может быть, до сих пор эта привязанность остается самой сильной, которая была в моей жизни. Он был профессором, человеком уважаемым, заведующим кафедрой. Волей-неволей я пытался ему подражать, чувствовал, чего он ждет от меня: чтобы я стал ученым. Это было предопределено психологически, и мне не оставалось другого выбора.

Поэтому внешне шла какая-то жизнь по заведенному порядку: я учился в школе, старался учиться хорошо, и у меня были все способности для этого. Потом я знал, что поступлю в Московский университет, что в то время было очень непросто и считалось привилегией. Многие меня отговаривали, объясняя, что это трудно, особенно для человека из провинции, и что для этого нужен блат, но для меня все уже было решено. Несмотря на все пророчества, в университет я поступил. И именно потому, что внутри начался этот процесс лет в 14-15, который и давал очень сильный импульс делать все, как нужно, внешне.

Хотя я поступил на тот факультет, на который хотел (химфак МГУ) и в принципе мне там было несложно учиться, я помню то жуткое разочарование, которое постигло меня на первом же курсе. После всего, что я там увидел и услышал, я подумал: «Господи, неужели я этим всем буду заниматься всю оставшуюся жизнь?!». Я не мог себе представить, что живу ради периодической системы Менделеева и каких-то химических реакций. Несмотря на то, что внешне все было хорошо: я успешно учился, был комсоргом, вошел в коллектив, приобрел друзей, но к концу первого курса появилось отторжение от науки, и этот внутренний разлад становился все более и более сильным.

Следующей вехой на этом пути внутренней работы, которая происходила во время учебы, была смерть моего однокурсника Вани Раевского. Как-то раз мы пришли на занятия, и вдруг увидели его фотографию в траурной рамке. Больше всего я был потрясен тем, что видел, как он до самых последних дней, несмотря на то, что был болен смертельной болезнью – раком, ходил и сдавал зачеты. И я задумался: а зачем он, собственно, сдавал зачеты, какой смысл во всем этом? И этот случай можно спроецировать на всю свою жизнь: ты будешь в течение всей жизни что-то делать, а потом, в конце концов, умрешь. А этот вопрос: «Зачем все это было?» так и останется без ответа. Я понял тогда, что он сдавал свои зачеты только потому, что не знал, зачем он живет. Поэтому он делал заранее абсолютно бессмысленную вещь. Вся эта суета обессмысливалась скорым концом. Я увидел, что независимо от того, когда этот конец будет, если все, что мы делаем в течение жизни, не связано с этим концом смыслом, то вся жизнь напрасна. И по времени это произошло тогда, когда у меня уже начались боли в желудке. Тогда в результате столовского питания у меня развился гастрит, и тот факт, что Ваня умер от рака желудка, и мои болезненные ощущения вызвали у меня определенное состояние: я был подавлен, стал думать, что, может, у меня тоже рак и все это тоже, если не сегодня, так завтра, кончится. Все это подлило масла в огонь неудовлетворенности, который и так горел внутри. Я стал примерять к себе различные варианты развития своей жизни и не находил смысла ни в одном из них.

Есть потрясающий венгерский фильм, который я смотрел на последних курсах университета – «Пятая печать» Золтона Фабри. Это один из самых сильных фильмов, которые я когда-либо видел. Во время оккупации Венгрии фашистами, небольшая компания обывателей собиралась вечером в трактирчике. Люди делились друг с другом какими-то своими достижениями. В этой компании был один доморощенный философ, и в тот самый момент, когда кто-то в самом разгаре, с пеной у рта, рассказывал о чем-то, чем он наслаждался, этот философ «выливал на него ушат холодной воды», задавая свой обычный вопрос: «Ну и что, ты теперь никогда, что ли, не умрешь?».

Так происходило, когда человек был в самом накале чувств и воспоминаний.

У меня было примерно такое же состояние: я пытался представить себе сценарий жизни идиота, и всякий раз я оказывался этим идиотом, ответа на вопрос «зачем?» не было.

Другим важным событием моей жизни до того, как я узнал о сознании Кришны, было знакомство с неким баптистом. Он учился у нас на курсе. Его приверженность обнаружили лишь к концу 3-го курса, и это было страшным скандалом: чтобы в МГУ кто-то был верующим... невозможно! Это был 1974-й или 1975-й год, самый разгар развитого социализма. На этого парня и до скандала косились – он единственный не вступил в комсомол. Но это еще куда ни шло, мало ли странностей. Но когда он сдавал экзамен по научному атеизму, ему попался вопрос «Социальные корни религии», на который он ответил: «Бог есть, Он и есть корень религии». Разразился жуткий скандал прямо на экзамене, и весть об этом сразу же разнеслась по всему университету. Парня вызывали к ректору, проректору. Тогда училось несколько десятков тысяч студентов, и он единственный, кто веровал и кто нашел в себе силы и смелость сказать об этом. Хотя сам я не веровал, но было любопытно, что у человека есть какие-то принципы и какая-то идея за всем этим стоит. Я стал с ним общаться, пытаясь понять его. И это тоже часть работы, которая происходила внутри, так как большая часть людей чуралась его и боялась к нему приближаться. Он был как прокаженный. А мне было интересно с ним общаться. От него я получил «Евангелие от Иоанна». Эта книга мне не просто понравилась, она меня поразила, потому, что за словами, очень красивыми, я почувствовал большую истину. Я с благодарностью вернул книгу и спросил его: «Ну, хорошо, в рай мы попадем, а там что делать-то будем?».

На что он ответил, что душа находится в единении с Богом. Я попытался как-то представить себе это единение, и ничего у меня не получилось – эта абстрактная перспектива меня не устраивала. Вскоре его выгнали под каким-то предлогом, но он давал мне какие-то другие книги, пока не затерялся. Это была еще одна веха на моем пути к Кришне, нелегком пути.

По инерции жизнь продолжалось, но все равно я не видел в этом смысла. Хотя внешне опять же все шло благополучно: я доучился до пятого курса, работал над дипломом, поступил работать на самую престижную кафедру; у меня открывались какие-то перспективы, чтобы остаться в Москве и заниматься научной работой. Но на душе становилось все хуже и хуже, было противно просто делать свою карьеру – непонятно зачем.

Следующим этапом на этом пути была встреча с преданным. Это был Джапа дас. Оказалось, что я жил с ним вместе в общежитии. Как-то он пошел на выставку, на которую приезжал Гопал Кришна Махарадж в 1977-м году, и получил там «Бхагавад-гиту», его накормили сладкими шариками, он стал ходить к преданным, но мне ничего не говорил. Мы с ним жили в главном высотном здании МГУ, в одном двухкомнатном блоке: он в одной комнате, а я – в другой. Однажды, когда он не знал, что я нахожусь в комнате, он пошел в душ, и стал петь:


Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе

Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе.


Я сидел и слушал. Джапа дас всегда был какой-то странный, необычный. Закончил в Новосибирске школу-интернат для особо одаренных детей. В свободное время занимался всегда тем, что писал какие-то длинные математические вычисления, уравнения на много-много страниц. Я к нему относился с большим почтением, я верил ему. И когда он начал петь Харе Кришна, я воспринял это, как нечто необычное. Он был молчаливым и скрытным. В какой-то момент я заметил, что он стал притаскивать в комнату какие-то овощи, стал натирать свеклу на терке, перестал ходить в столовую. Через пару месяцев я «клещами» из него вытащил объяснение: – он стал вегетарианцем. Его влияние на меня в силу его внутренней цельности и чистоты было очень велико, и как только он стал вегетарианцем, я тоже последовал его примеру.

Это было где-то в 1978-м году. Он толком мне ничего не говорил, может, однажды показал «Бхагавад-гиту». Это было какое-то раннее английское издание. Иллюстрации мне показались настолько ужасными, что я не смог всерьез воспринимать все остальное, что там было написано. Всерьез я принимал только Джапу, именно благодаря его цельности.

Потом мы закончили университет, я остался в аспирантуре в Москве, в институте молекулярной биологии, а он по распределению уехал в Ригу. Периодически он приезжал, что-то мне говорил, оставлял какие-то ксерокопии. Однажды он оставил ксерокопию книги Шелтона по раздельному питанию, и я, прочитав эту книгу, тут же стал питаться раздельно. Ел только сырую капусту. И, так как тогда было сложно с овощами, я изучил расположение и режим работы всех овощных магазинов в округе. В 1979-м году он дал мне «Бхагавад-гиту» на русском языке. С дореволюционного издания на французском языке Теософское общество «Безан» сделало перевод на русский. И книга эта по впечатлению произвела тот же самый эффект, что «Евангелие от Иоанна». Я почувствовал, что за всем этим стоит какая-то истина. Но Джапа не торопился мне что-то говорить.

Однажды вечером он пригласил меня на программу в общежитии МИФИ. Я немного сопротивлялся, но из уважения, желая доставить ему удовольствие, пошел. Программу преданные устроили в читальном зале общежития. Было человек 50-60 самых разных студентов. Вел ее Сергей Митрофанов, как я потом узнал – Сурья дас. Они вместе с Вишвамитрой прабху были первыми кришнаитами, которых осудили, на процессе в 1981-м году. Но в то в время Митрофанов заведовал группой в лаборатории академика Спиркина. Академик Спиркин был философом – вольнодумцем, но по каким-то причинам власти ему позволяли вольнодумствовать, может быть, потому, что были заинтересованы в использовании в своих целях результатов его исследований. В этой ужасно косной системе он занимал особое положение, и на все его «фокусы» смотрели сквозь пальцы. Он организовал на общественных началах свою научную лабораторию, в которой изучались паранормальные эзотерические явления. И там была группа, которую вел Сергей Митрофанов. Он был первым преданным, который проповедовал мне, хотя проповедью это трудно назвать, потому что он говорил о каких-то биополях, об их окраске, об энергетике, о том, как можно видеть ауру. И он утверждал, что не просто ее видел, но мог по ней поставить диагноз, сказать, где что болит, скорректировать отклонения. С ним была симпатичная, молодая, пышущая здоровьем девушка, которую, как я потом узнал, звали Атри. Она тоже была экстрасенсом, могла снимать боль. Она славилась в среде московских кришнаитов, потому что, хотя и была женщиной, но у нее было мужское имя. Атри муни – это мужчина, а она была Атри деви даси. И все поражались этому, искали какой-то глубинный смысл в том, что женщине дали мужское имя. Думали, наверное, она по природе своей мужчина внутри, но просто у нее облик внешний такой.

В качестве доказательства своей философии они предложили выйти человеку, у которого что-то болит. Вышел какой-то студент с сильной зубной болью, он держался за щеку. Эта Атри сделала какие-то пассы над ним, человек просиял и сказал, что все прошло. А вывод состоял в том, что нужно повторять:


Харе Кришна Харе Кришна Кришна Кришна Харе Харе

Харе Рама Харе Рама Рама Рама Харе Харе,


и все пройдет, можно и ауру увидеть и вылечить болезнь. Все это время чувствовалась какая-то нервозность как при ожидании чего-то. Нам сказали о том, что самое главное впереди. «Самым главным» оказался Ананта Тиртха Госвами Махарадж, ранее Ананта Шанти, который незадолго до этого принял санньясу и пользовался огромным уважением в кругах первых преданных, они его почитали и боготворили. Он вышел, его посадили в центр, а все те люди, которые вели программу, стали суетиться вокруг него. Не помню, о чем он там говорил, на меня это особое впечатление не произвело, я не запомнил ничего. Вот, что зуб вылечился – да!

Джапа сидел вместе со мной в аудитории, хотя я понимал, что он с этими людьми тесно связан. И, когда мы возвращались после этого с Джапой в общежитие, он спросил:

– Ну как, тебе понравилось?

Мне не хотелось его разочаровывать, и я ответил:

– Ну… может быть.

– А мантру ты будешь повторять?

– Если тебе так нравится, то буду.

Наши отношения с ним складывались так, что мне хотелось всегда сделать ему что-нибудь приятное. И я очень хорошо помню тот торжественный момент, когда он вручил мне самодельные четки на лестничной клетке общежития и сказал, что нужно четыре раза туда-сюда пройти, перебирая четки, и получится один круг. Это были четки из 27-ми бусин, если умножить на четыре, то получится 108 – один круг. Показав мне, как двигать бусинки, он уехал в Ригу. И я стал читать, полагая: «Если говорят, что надо – значит, надо».

Я начал повторять мантру в трамвае, по дороге в институт и обратно. У меня уходило где-то 15 минут на круг, и я думал: «Целых четыре часа я должен потратить на 16 кругов?». Мне казалось, что это невозможно, но очень скоро (весной 1980-го года) я стал повторять 16 кругов и следую этому до сих пор.

Дальше Джапа познакомил меня с московскими преданными. Впечатление они произвели на меня самое ужасное, потому что все были необычными. Джапа меня познакомил с Ашутошей, его женой Олей Сурович, ее братом Анагха Дундубхи – все они были странные для меня люди. Также меня познакомили с Премавати. И когда в очередной раз Джапа приехал, я сказал ему:

– Я, конечно, буду общаться с ними, если ты хочешь, но люди они странные, должен тебе сказать.

Он ответил:

– Ладно, я познакомлю тебя с нормальным, – и познакомил меня с Радха Дамодарой, который был таким солидным, внушающим доверие.

Это было уже где-то в 1982-м или 1983-м году. А в основном я общался с Ашутошей. Джапа привел меня к нему на квартиру, на Первомайской, находившейся на другом конце города. И все программы, помимо киртана, прасада и каких-то рассказов, у него завершались одним обязательным элементом, а именно, – тем, что он рассказывал нам свою родословную, что он из рода декабристов, что в роду у него все дворяне. Я все никак не мог понять, какое одно к другому имеет отношение. Как я потом понял, тогда в среде московских кришнаитов все ценили авторитеты и подражали им. Было понятно, что они все подражают Ананта Шанти, который на самом деле был очень могущественным проповедником, от него исходила очень мощная энергия. Отчасти потому, что он был связан с Западом и с Гуру, а это имело мистический характер. Связь шла через него, и он пользовался этим. Вокруг него было несколько доверенных людей, и все подражали ему, но Ашутоша не был среди этих самых доверенных, и, соответственно, он подражал тем, кто подражал Ананта Шанти. А тот обычно говорил длинными монологами. Книг Шрилы Прабхупады на русском языке тогда еще не было, и вся информация шла через Ананта Шанти. Как-то пронесся слух: мы делаем «Бхагавад-гиту», которая в действительности и стала первым русским ее переводом. За это тогда взялась Премавати, она распределила все главы разным людям. И, так как тогда было очень мало людей, которые знали английский, разные главы переводились с разных языков. Ашутоша знал французский и получил переводить шестую главу с французской «Бхагавад-гиты», которая называется «Дхьяна-йога». Я помню, что все его лекции тогда были связаны с медитационной йогой, его личным пониманием. Кто-то знал английский и переводил какую-то главу с английской книги, матаджи Малини знала немецкий – она переводила еще какую-то главу с немецкого, Санака Кумар приехал из Литвы и, будучи литовцем, переводил с английского на русский.

С Вишвамитрой я тоже встретился в первый раз на квартире Ашутоши, на эту квартиру периодически приходили разные странные люди, они все были без носков. Настоящего кришнаита можно было определить по тому, что он у двери снимал не только туфли, но еще и носки. Первая черта, по которой я научился отличать кришнаитов от нормальных людей – они все должны быть босыми.

Во времена репрессий программы стали проходить подпольно, в основном в лесу. Когда посадили Вишвамитру и Сурью, вышла такая статья «Идеологическая диверсия», и слова эти звучали зловеще. Там была фотография: протянутые ноги, самого человека не было видно, и Сурья, который их моет и чуть ли не целует. В статье говорилось, что завелась такая секта, в которой моют ноги иностранцам, американцам, а потом пьют эту воду. Это и есть идеологическая диверсия. И тогда мне стало страшно. Как-то я пришел к Ашутоше, и он сказал: «Помнишь, Вишвамитра был, так вот, его арестовали».

Люди стали исчезать. Я пытался тогда каких-то своих друзей приводить, чтобы Ашутоша им проповедовал, но они разбегались. Я не могу понять одного: почему сам я все это время оставался на свободе.

В какой-то момент ко мне в институт пришли люди из КГБ. Собственно, я этого ожидал. Обычно, когда преданные встречались, они в основном рассказывали: к кому из КГБ приходили, кто приходил, какой обыск был, что еще случилось. Мы прятались, выезжали куда-то, чаще в Подмосковье, но, несмотря на опасность, я продолжал общаться, что-то меня во всем этом привлекало.

Лабораторией, где я работал, заведовал азербайджанец. Он был очень мужественным человеком, был на хорошем счету у партии, ездил в Америку. Однажды, в начале 1983-го года, я пришел на работу и увидел, что он бледен от страха.… Шеф посмотрел на меня и тихо сказал: «К тебе пришли».

Я, дрожа, вошел в его кабинет и увидел там полковника Белопотапова – так он представился. Это человек из КГБ, который занимался делом по кришнаитам, и я уже слышал его имя. Он представился, посмотрел на меня и сказал: «Ну что, кришнаит, значит, да?».

Я мало что помню от этой встречи, но помню это липкое чувство страха, очень сильное. Он стал объяснять мне, что они знают о том, что я занимаюсь диссертацией, и что коту под хвост она будет, не смогу я ее защитить, и, в конце концов, можно же сесть в лагерь или еще куда. Но если я соглашусь их информировать, то они разрешат мне диссертацию защитить. Завершили на ноте патриотического долга – комсомолец же!

Я сказал, что должен подумать, что не могу сразу так согласиться. В принципе, изначально среда московских студентов была слегка фрондистская. Я прекрасно понимал, что стоит хотя бы немножко в эту систему войти, то из нее уже не выйдешь. Но страх был потому, что, очевидно было: – они не шутят.

Он назначил мне встречу в гостинице «Россия». В то время я также общался с Шанта Махараджем, тогда еще Гришей. Его Ананта Шанти привлек в «Сознание Кришны», когда они лежали в одной психиатрической клинике. Я общался с ним, с женой Ананта Шанти и еще с одной хрупкой молодой девушкой, Малини, ей было лет 17-18. Она тогда заканчивала специализированную школу в Москве. При всей своей внешней хрупкости, она была очень сильным человеком. И когда ко мне пришли из КГБ, я задумался: к кому поехать, с кем посоветоваться, у кого найти утешение. Я знал нескольких людей, но самое большее доверие у меня было к ней: она была обычной девушкой и в то же время сильным человеком. Я очень благодарен ей за все, что она для меня сделала в тот период. При встрече я рассказал об угрозах этого полковника. Она послушала и сказала: «А ерунда все это». И настолько естественно это сделала, без капли рисовки, что я тоже подумал: «А чего тут страшного? Что они могут сделать? Ну, посадят … Ну и что – ничего страшного».

Когда я поехал на встречу с полковником, сердце мое хотя и колотилось, но я чувствовал какую-то поддержку от Кришны. И эта поддержка, как ни странно, в данной ситуации пришла от этой маленькой девочки Малини, которой я останусь всегда благодарен именно за это. Пожалуй, самое удивительное в том, что Кришна может пользоваться самыми разными людьми, чтобы дать нам силу и поддержку, но нам нужно быть вечно благодарными этим людям. Это то, что требуется от нас.

Я пришел в гостиницу «Россия», где в номере меня уже поджидал полковник Белопотапов со своим помощником. У меня было ощущение, что он не сомневался в моем положительном ответе на его просьбу. Он видел, что в моем случае слишком многое положено на весы. Большая часть преданных в то время были людьми, которым нечего было терять, без особого положения в обществе, без особенных привязанностей, как это часто бывает среди преданных. Но я в то время был включен в социум: у меня была карьера, свое собственное представление о своем будущем. Я так полагаю, что полковник был практически уверен, что я отвечу согласием на его предложение. Торжествующе взглянув на меня, он спросил:

– Ну, как, ты согласен?

– Нет, не согласен, это противоречит моим принципам, – поглубже вдохнув, выпалил я заготовленную заранее фразу.

Когда он это услышал, то закричал:

– Какие у тебя принципы, кроме четырех регулирующих!

Я понял, что он хорошо осведомлен о нашей философии и практике. Потом он долго на меня кричал, топал ногами, но все прошло без особых последствий.

Какое-то время было ощущение, что они забыли обо мне, хотя понятно было, что они следят. И я хочу подчеркнуть особо одну вещь. В моей духовной биографии этот случай сыграл положительную роль, потому что заставил меня серьезнее относиться к сознанию Кришны. Я думаю, что в большинстве биографий других преданных можно проследить ту же самую вещь: внешнее давление помогало, а не мешало. Помогало становиться серьезнее, искреннее и помогало ощущать то, что этот выбор я делаю сам. Иногда сейчас, когда все позволено, когда занятие преданным служением не представляет никакой опасности, у некоторых преданных складывается ощущение, что их кто-то заставляет этим заниматься. Но в то время именно это внешнее давление и сопротивление принятию этой практики помогало нам ощущать, что это нужно мне, а не кому-то еще.

Следующий большой процесс, который состоялся над кришнаитами, дело, по которому проходила Премавати, Сучару прабху и некоторые другие преданные, отчасти связан со мной. Я волей-неволей оказался в гуще этих событий, потому что я устроил в квартире, ключи от которой мне дал один сотрудник, празднование Гаура Пурнимы. И это празднование потом ставилось в вину многим людям, принимавшим участие в этом. Но мне до сих пор непонятно, как КГБ-эшники узнали об этом. Они вызывали меня на допросы и упоминали вещи, которые могли знать только люди, присутствовавшие там. В частности, мы разговаривали, по-моему, с той же Малини о переводе книги Сатсварупы Махараджа, и мне потом мадам Кузищева, которая вела следствие по этому делу, упоминала все эти вещи.

Но, пожалуй, самое любопытное для меня лично было в Ташкенте. Как-то, напуганный таким массированным давлением и допросами (каким-то чудом я не оказался в числе обвиняемых, а проходил просто в качестве свидетеля), я уехал в Ташкент. Там меня тоже вызвали в прокуратуру, и я сразу понял, о чем будет идти речь. В прокуратуре после окончания рабочего дня меня встретил следователь, он очень мило улыбался и сказал, что меня ждет приятный сюрприз в задней комнате, я прошел туда и увидел следователя КГБ, который вкрадчиво и долго стал мне что-то объяснять. Я не понял, чего он хотел, просто у нас шла долгая бессмысленная беседа, потом он назначил мне следующую встречу через несколько дней, и я пришел на нее. Потом следующую, и казалось, что этому не будет конца. Все это было неприятно. Хотя по отношению ко мне не было никаких пыток, но чисто психологически, это было ужасное мероприятие, что-то типа допросов, и я шел всякий раз туда, как на Голгофу. При этом я общался с преданными в Ташкенте, к тому времени там образовалась тесная группа. И хотя я, по-прежнему, не считал себя серьезным преданным, но отношение КГБ настраивало меня на более серьезный лад. В то время мой дедушка, который занимал довольно высокое положение, понял, что у меня проблемы и попытался как-то помочь, но ему ничего не удалось. Как только речь заходила о религии, люди пугались и сразу же отказывались помогать. Занятие религией приравнивалось к одному из самых страшных преступлений в советской России, потому что это подрывало идеологические основы.

Тогда произошел один случай, который укрепил мою веру в сознание Кришны. В какой-то момент все встречи, а их было где-то шесть-семь, стали проходить по одному сценарию. Я приходил в нервном, перепуганном состоянии, не понимая, зачем все это нужно, когда это кончится и какими последствиями грозит. Начиналась бессмысленная беседа, где жертвой был я, а следователь – палачом. Но в какой-то момент, неожиданно для меня, роли менялись, я начинал ощущать силу, в основном из возникающей в звуке мантры в исполнении Харикеши Махараджа (тогда я очень много слушал его записи «Расы»), которая начинала звучать в уме, как по мановению волшебной палочки. Было ощущение даже, что она звучит не в уме, а вне меня. И когда я слышал этот звук, я чувствовал прилив сил, прилив энергии, страх куда-то исчезал, я начинал вести себя свободно, без комплексов. И, наоборот, следователь как-то сникал, скукоживался и загнанно смотрел по сторонам, бегая глазами. Это повторялось из раза в раз, так что, идя на эту встречу, я хоть и был напуган, но знал, что в какой-то момент зазвучит мантра, я почувствую себя веселым и наглым, а следователь – очень испуганным. Закончилось это одним происшествием. Он назначил мне очередную встречу, и приближение этого дня портило настроение, я думал об этом. Однажды поздно вечером я возвращался с подпольной программы, которую мы устроили с ташкентскими преданными. Там был хороший киртан. Когда на своей станции метро, недалеко от дома, я шел по безлюдному переходу, то неожиданно увидел этого следователя. Первая мысль была: «Ну, все, окружили, за мною следят. Сейчас арестуют». Мы посмотрели друг на друга. И вдруг я понял, что он пьян. Может, он просто притворился, но, поскольку он посмотрел на меня мутным взглядом, пошатываясь, в тот момент я поверил, что он полностью пьяный. И этот ореол силы, который его окружал, рассеялся. Собственно, как я теперь понимаю, я сам позволил ему и всему этому карательному аппарату проникнуть в мое сердце и действовать там в виде страха, несмотря на защиту Кришны. Когда я увидел его в таком состоянии, с его обычной земной слабостью, я подумал: «Господи, это же несчастный, бедный, запутавшийся человек». В тот же момент страх перед ним и всем, что его окружало, ушел, и его место сменила жалость. Я шел и размышлял: «Несчастные люди. Они сами ничего не знают, пьют, у них те же самые человеческие слабости». И пока я шел, я принял твердое решение, что больше я не хожу на эти встречи. Внутри появилось какое-то чувство свободы, и этот человек перестал оказывать на меня то влияние, которое я сам позволил ему на меня оказывать. И в этом я вижу руку Кришны, избавившего меня от этой зависимости, в которую я сам из-за своего страха и несовершенства себя поставил. С тех пор я больше не ходил на допросы.

Несколько лет все было относительно спокойно, хотя в других местах проходили процессы, но в Ташкенте, несмотря на то, что мы проповедовали, все было тихо.

Это были одни из самых лучших лет в моей жизни. До сих пор с большой ностальгией я вспоминаю об этих годах, в них было что-то очень светлое, хотя мы в то время многого не знали. Но это немного сосущее ощущение опасности и в то же время ощущение себя неким героем, и проповедь в этой ситуации были пронизаны каким-то особым чувством.

Прошло несколько лет, и уже была организована моя поездка в Швецию, так как наш руководитель Киртирадж прабху хотел, чтобы я поехал в Швецию и переводил. Все это время я занимался переводом или редактированием книг. Но мне не хотелось ехать, потому что я привязался к той, сладкой для меня ситуации: мне нравилась моя роль, то общество людей, которых я любил, и которые ко мне хорошо относились. Поэтому, несмотря на его настоятельные просьбы, я оттягивал этот момент. И тогда Кришна проявился еще раз в моей жизни.

В начале, когда мне запретили защищать кандидатскую диссертацию, я продолжал работать в одном институте. И, так как все затихло, в какой-то момент мой шеф сказал: «А почему бы тебе не защитить диссертацию?».

И я ее защитил. И вдруг после двух-трех лет такого затишья, как гром среди ясного неба (это был уже где-то 86-й год), меня снова вызвали в прокуратуру и сказали, что на этот раз все очень серьезно, что про меня все знают, заводят на меня уголовное дело и хотят посадить. В тот же день меня уволили с работы. Я еще сделал несколько робких попыток устроиться на какую-то другую работу по своей специальности, но, куда бы я ни приходил, там уже знали, кто к ним придет, и о чем будет говорить. Так что все эти попытки окончились неудачей. По последовавшим за этим событиям я понял, что в этом была воля Кришны. Жизнь моя переменилась. Сколько бы я ни кричал, что я хочу, чтобы все оставалось, как было, – все складывалось вопреки моей воле. Еще, примерно, год я пробыл в Союзе, в Литве, переводил там тексты с английского, потом какое-то время был в Петербурге, и еще где-то. Но одно за другим события толкали меня к мысли: «Я должен уезжать». Вплоть до смешного. Например, в тот самый момент, когда меня вызвали в прокуратуру, и я мог понять, что мне здесь ничего хорошего не светит, мне пришло извещение, что на почтамте меня ожидает международная телеграмма. Это была телеграмма из Швеции, где Киртирадж от имени моей фиктивной жены писал: «Приезжай, как можно скорее – я тебя жду». И когда эти два события произошли в один день, я понял, что это ничто иное, как Кришна, и сопротивляться бесполезно. Я начал оформлять свои документы. И тогда тоже было ощущение, что меня взяли за шиворот и вырвали из той ситуации, которую сам я не хотел менять.

Декорации полностью сменились– я оказался за границей. Тогда в Швеции из русских были двое преданных: Ведавьяса прабху и матаджи Сатья. И первый год там – это один из самых тяжелых периодов в моей жизни. Мне трудно было привыкать к чужому менталитету, новому образу жизни, к храму. Но одно я точно знал: за всем этим стоит Кришна и что Он действует из-за кулис.

Постепенно я приспособился. В 1990-м или 1991-м году, когда появился храм на станции метро «Беговая», я приехал в Москву. Тогда я возглавлял линию переводов на русский в издательстве «Бхактиведанта Бук Траст» (ББТ) и переводов книг на другие языки бывшего Советского Союза и играл там довольно заметную роль, под моим началом было много людей. Границы уже были открыты, люди стали ездить свободно.

Киртирадж, который в то время был во главе управления обществом «Сознания Кришны» в России, предложил, чтобы я возвращался на родину и стал во главе Московского храма. Он позвонил Харикеше Махараджу, а тот спросил меня, хочу ли я этого, на что я ответил:

– Ну, не знаю, я буду делать то, что мне скажут. Но особенного желания у меня нет, мне нравится то, что я делаю в Швеции, мое служение и книги, над которыми я работаю.

На что он решительно ответил:

– Нет, тогда возвращайся в Швецию. То, что ты сейчас делаешь, это важнее.

И я думаю, что это было тоже очень важным событием, потому что мне нужно было какое-то время, чтобы окрепнуть духовно. Если бы я в то время оказался в Москве, мне трудно представить, как все сложилось бы здесь.

В 1995-м году я вернулся в Москву.

Сегодня, оглядываясь назад, я могу сказать, что в жизни есть два плана: один – некий поверхностный план, где есть внешние причины, следствия, некий мотив нашей жизни, а другой – более важный более глубокий, собственно воля Кришны. Ощущение, что это Он ведет меня по жизни, не оставляло меня тогда и не оставляет теперь. Я помню, что в свое время меня очень поразили библейские слова, в которых говорится, что не мы выбираем Бога, а Бог выбирает нас. И оглядываясь назад, я могу полностью подтвердить правоту этих слов. В моем конкретном случае не я выбирал Бога, я скорее пытался убежать от Него и как-то навязать Ему свои условия. Но во всех ситуациях своей жизни я очень хорошо понимал, что есть некая высшая сила, которой бесполезно сопротивляться. Эта высшая сила имеет Свой план, Свою волю, и эта высшая сила хочет чего-то от меня. И я надеюсь, что это ощущение не уйдет, потому, что смысл «предания себя Богу» заключается в том, чтобы в конце концов человек научился отличать свою волю от воли Бога и научился понимать волю Бога в своей жизни. В конце концов, не только понимать, но и приветствовать ее, прославлять Бога за то, что Его воля именно такова, что она может отличаться от представлений человека о том, что нужно ему.

И остался я в «Сознании Кришны» именно потому, что и на это есть Его воля. Я не хочу этим сказать, что я какой-то особенный, но поскольку я стараюсь увидеть эту волю во всем, что происходит, я понимаю, что Господь хочет этого. Он хочет, чтобы мы повторяли Его Святое Имя, чтобы общались с преданными и старались служить миссии Шрилы Прабхупады.

Что изменилось в моей жизни за все это время? Я помню, что один из самых мучительных периодов в моей жизни был где-то во время окончания школы и в университете, еще до того, как я присоединился к «Сознанию Кришны» и начал повторять мантру. И мучительность эта заключалась в ощущении, что я стою на каком– то распутье и мне все время нужно самому выбирать дорогу: туда или сюда, а у меня нет абсолютно правильных критериев для того, чтобы я мог понять, какой выбор следует сделать, в какую сторону направиться. Но с тех пор, как я стал повторять мантру, стал общаться с преданными, стал читать книги Шрилы Прабхупады, это ощущение полностью ушло, и нет мучительного представления о том, что я на перекрестке и должен делать выбор, и что этот выбор зависит от меня. Наоборот, есть ощущение того, что есть некая дорога, а я иду по ней, и Кто-то меня ведет, а я как слепой котенок, который пытается нащупать путь, но ведет меня по этой дороге какая-то другая сила. И это ощущение, что этот путь есть, хотя я сам этого не понимаю, не вижу, не осознаю, дает мне огромный энтузиазм и силу. Я знаю, что хотя сам я слепой и потому никогда не смог бы сделать правильный выбор, сейчас я иду по правильному пути, и Кто-то меня ведет, и этот Кто-то, в отличие от меня, зрячий.


2268742260384975.html
2268846152570134.html
2268905986462133.html
2268974355619815.html
2269057487863261.html